Папа вооружил меня на всю жизнь

Евгений Вайнштейн о своём отце Ефреме Владимировиче

Мой папа, Ефрем Владимирович Вайнштейн, родился в 1911 году в большой семье в Мариуполе. После школы он поехал учиться в Ленинград, поступил в строительный институт и с отличием окончил его. Моя мама, Мария Михайловна Спиро, которую все в нашей семье называли Манюшей, приехала в Ленинград из Самары, окончила там медицинский институт и работала врачом. В Ленинграде они и познакомились. Перед войной, в 1938 году, папу направили в Ленинградскую область — начинать строить военные объекты. Он был строитель высокого класса. Когда началась война, все строители автоматом стали военными строителями, а врачи — военными врачами. Приказом Министерства обороны папу перевели в Челябинск на строительство металлургического комбината. Он построил его с нуля. Домны, печи, цеха — всё это возводилось под руководством моего отца.

Как любой мальчишка, родившийся после войны, я вырос на улице. Родители работали с раннего утра до позднего вечера, поэтому мы росли очень самостоятельными детьми. Помню, как папа водил меня на демонстрации. Я всё время сидел у него на шее, поэтому весь парад мне было видно очень хорошо. Когда я учился в пятом классе, папа привёл меня в секцию бокса. Поскольку я был шустрым ребёнком и иногда дрался с мальчишками во дворе, папа посчитал, что это единственно правильное решение. В бокс и в своего тренера я влюбился сразу же. У папы было одно условие: не говорить об этом маме. Поэтому сумка с формой и перчатками первые три года пряталась на чердаке нашего трёхэтажного дома по улице Сталеваров. Я приходил из музыкальной школы, оставлял на письменном столе папку с нотами и бежал в секцию бокса. У мамы был шок, когда она об этом узнала. «Порядочный еврейский мальчик должен заниматься музыкой, а не бить морды другим мальчикам», — сказала моя мама. Помню, я уже был заслуженным тренером, когда мама со вздохом спросила: Женечка, может, ты возьмёшься за ум, поступишь в медицинский институт и станешь доктором?

Родители очень любили друг друга. В праздники в доме собиралось много гостей, мы с братом играли на пианино, мама очень красиво пела, а отец подпевал, как умел. Он вообще любил подпевать. Главой семьи была мама — жёсткий собранный человек, хирург, и папа легко это принимал. Наверно, ему хотя бы дома хотелось расслабиться и отдохнуть от огромной ответственности. Он вообще был необычайно скромным человеком, никогда не хвастал своими достижениями, не бил себя в грудь. Помню, как мама смешно ревновала его, когда он уезжал в ведомственный санаторий в Сочи. Мама несла всякую чушь, потом сама же хихикала. Папа смеялся: Манюшенька, да ты что, с ума сошла, ничего такого не было. И ещё помню их вечные споры о политике. Папа был коммунистом, мама всегда держалась в оппозиции. У неё были на то основания: в их большой семье, очень известной в Самаре, многие подверглись репрессиям. Папа же считал, что если бы не революция, он никогда не смог бы работать руководителем, а работал бы пекарем или землекопом, как его отец.

Ни меня, ни брата родители не отлупили ни разу. Самым страшным наказанием был угол. Причём брат дольше пятнадцати минут не бывал там ни разу, а я стоял по полдня. Брат начинал канючить: мамочка миленькая, выпусти меня, а я признавать себя виноватым не хотел. Я просто забывал, что стою в углу. Думал о чём-то своём, мечтал, представлял разные сюжеты. В этом углу на верёвочке сушились сухофрукты, поэтому мне было чем заняться.

Самый большой конфликт между мной и отцом случился, когда мне было восемнадцать лет. Папа уже работал заместителем управляющего треста «Челябметаллурстрой» и уговорил меня поступить в ЧПИ, а не в институт физкультуры. В те годы считалось, что профессия физкультурника не намного выше профессии дворника, к тому же папа хотел, чтобы я продолжил династию. В силу своего характера я совсем не хотел быть строителем и на автотракторный факультет поступил только под напором родителей. Но любовь к боксу всё равно победила. Сборы, соревнования — я постоянно был там. К началу летней сессии, в конце первого курса, папе позвонили из института и сообщили, что я не хожу на занятия. Он пришёл домой и призвал меня к ответу. На занятия я и правда не ходил, но оценки в зачётную книжку себе поставил. Сам. Папа попросил показать зачётку, я показал. «Ты ещё и мошенник!» — сказал мой папа. Мы поссорились, я уехал в Омск, в институт физической культуры и спорта. Через три месяца папа приехал ко мне и попросил прощения. Он был очень сильным человеком и умел признавать себя неправым, если был не прав.

Когда родились мои дети, сначала Саша, потом Сергей, папа стал главной нянькой. Он брал свою любимую собаку, коляску с внуком и шёл гулять в парк. Папина строгость на внуков не распространялась, они видели в нём доброго спокойного деда. Сергей и сейчас очень часто вспоминает его, и не только в личном плане, но и в профессиональном. Помню, когда мы с друзьями начали строить школу бокса, я пригласил папу для консультации. Он походил, посмотрел. Говорю: пап, как ты считаешь, за год построим? Он ответил: пять лет. Я рассмеялся. Школу бокса мы строили ровно пять лет.

…Шестьдесят лет я живу боксом, и эту любовь подарил мне папа. Получилось, что он вооружил меня на всю жизнь. За эти годы мои ученики стали большими спортсменами, выросли порядочными людьми, многие из них — многократные чемпионы. Если бы можно было сейчас хотя бы на секунду переместиться во времени и увидеть родителей, я бы сказал: папа, поехали со мной на бой, ты увидишь, какой талантливый парень Мурат Гассиев. Папа бы поехал. И в Сочи, и в Америку, и в любую другую страну. Для него не существовало ни временных, ни возрастных границ. Он бы ответил: конечно, сынок, какой разговор. И болел бы не за боксёра, а за меня…