Олег Бобров

Особый мир

-Расскажите немного о себе, как вы выбрали профессию архитектора?
-Я не архитектор, хотя именно так многие представляют мою профессию. Проектирование — это область деятельности гораздо шире, чем архитектура. Специальность выбрал спонтанно, строителей в семье не было. Просто подумал, что во все времена людям нужны дома, квартиры, школы, больницы. Это вечная потребность. В 1987 году окончил факультет промышленного и гражданского строительства в Челябинском политехническом институте. Распределение получил в «Челябинскгражданпроект». В августе поступил на работу, а в ноябре ушёл в армию на полтора года. Служил в стройбате, сам туда захотел. Когда сказал в военкомате, что хочу в стройбат, все посмотрели на меня, как на ненормального. А я подумал, что какой-никакой опыт из стройбата всё-таки почерпну.

-И как в стройбате, было что-то интересное?
-Вы знаете, тяжелее не придумаешь. Сам по себе стройбат  — такая специфичная структура, не совсем похожая на армию. Форма, солдаты, но деятельность чисто гражданская. Мы строили жильё для людей в малых шахтёрских городах в Сибири и на Кузбассе. Потом меня «повысили», доверили более серьёзное дело на заводе панельного домостроения. Направили в бетоносмесительное отделение, где замешивался бетон определённой марки, а я сидел на пульте. Надо было «наклацать» рычажками нужное количество всего: цемент, мелкий заполнитель, крупный заполнитель, вода. Мне давали команду: полтора куба, бетон марки 200, и я должен был в мешалку насыпать нужное количество этих составляющих. Вот так жизнь подводила меня к панельному домостроению.

-Вы помните свой первый объект? Что вы сделали? Как вы чертили? Волновались ли вы? Был ли у вас наставник? Как вообще вы делали первые шаги?
-После армии вернулся в «Гражданпроект» и начал работать проектировщиком. В основном это были типовые объекты. В советское время индивидуальных проектов не существовало. Индивидуальный проект — это всегда дороже, дольше и сложнее, поэтому государство занималось повторной привязкой уже готовых проектов. Собственно, и сегодня по тем же технологиям строят жилые комплексы. Такое жильё до сих пор востребовано. Хотя однажды я всё же прикоснулся к индивидуальному проекту: участвовал в проектировании здания областной прокуратуры. Конструктивную часть этого здания разрабатывал лично. Архитекторы создают внешний вид, картинку. Проектировщики думают, как всё это построить, какие фундаменты, стены, перекрытия, балки. В «Гражданпроекте» работали настоящие профессионалы, воспитанники советской школы проектирования. Тогда ещё не существовало компьютеров и всё приходилось делать вручную. Профессионалы делились со мной своим опытом и знаниями. Именно от них я получил умение грамотно оформлять чертежи и находить оптимальные конструктивные решения. В 1999 году меня назначили главным инженером «Гражданпроекта».

-А когда в вашу жизнь ворвался ветер перемен и вы вышли из тёплого «Гражданпроекта», начав работать самостоятельно?
-Появились частные структуры, и нас стали привлекать на работу. Даже при государственном институте создали специальный кооператив «Огонёк», в который начали поступать частные заказы и иные объекты. Много лет мы сотрудничали с заводом КПДиСК, которым руководил Юрий Борисович Фёдоров. Это был яркий одарённый человек, который во многом сформировал моё мировоззрение. Конечно, тогда всё находилось в зародыше: не было ни особого пафоса, ни тех масштабных архитектурных амбиций, что существуют сейчас, но знаменитая фраза Юрия Борисовича: можешь не торопиться, но чтобы через десять минут всё было готово — актуальна сегодня как никогда.

-Есть ли в Челябинске здание или сооружение, которое произвело на вас неизгладимое впечатление?
-Честно говоря, сегодня в Челябинске меня мало что удивляет. Недавно побывал в Дубае и был поражён. Раньше я там не был и думал: ну небоскрёбы, и что в них особенного? Но когда видишь всё это в одном месте, особенно ночью, с подсветкой, в этой уникальной атмосфере — впечатление действительно сильное. Дубай стал одним из немногих мест, которые меня по-настоящему удивили. Я бывал и в Китае, и в Шанхае, где тоже много высоток, но там не возникло такого эффекта.

-То, что в советское время всё было по ГОСТам, усреднённое, как-то подавляло фантазию проектировщиков и архитекторов? И насколько вообще в вашем деле важны креативность, умение нестандартно мыслить?
-Сегодня без фантазии и креативности на рынке просто не обойтись. Без них ты становишься неинтересным, а с неинтересными партнёрами работать не хочется. Так что сейчас это не просто полезное качество, а абсолютная необходимость. Лично я, как конструктор, никогда не чувствовал ограничений для полёта мысли, потому что всегда занимался технической стороной дела. Наша главная задача — создавать технологичные, недорогие и надёжные решения. Этот принцип был важен всегда: он работал и в советское время, и остаётся востребованным сейчас. А вот о чём вы говорите, касалось в большей степени архитекторов. У них не было свободы для самовыражения, потому что существовала система повторного применения проектов. Архитектор брал типовой план панельного дома, «привязывал» его к местности и пытался хоть как-то его оживить — например, добавить оригинальный козырёк или декоративный элемент на фасаде. Но любая «красота» стоит денег, а в те времена действовал жёсткий принцип: лишних трат быть не должно. Поэтому такие творческие попытки часто приводили к удорожанию и, конечно, не приветствовались государством.

-Олег Викторович, как вы думаете, нужен ли какой-то природный дар, врождённый талант, чтобы вот это всё придумывать? Или достаточно быть хорошим исполнителем «без затей»?
-Важен элемент творчества. У человека должно быть внутреннее желание не просто механически выполнять задание руководителя и каждый раз бегать уточнять: а как здесь? а как тут? Бывает задача: запроектировать конструктив объекта. В голове уже должно быть понимание, как это сделать. Вот этот творческий элемент должен присутствовать. Когда человек сам прокручивает в голове варианты, как лучше выполнить задачу. Но есть и другой тип — отличные исполнители. Они могут быть суперпрофессионалами, но творчеством конструкторским не занимаются. Помню, когда мы оканчивали ЧПИ, на одной из встреч на кафедре к нам подошёл именитый профессор: парни, куда планируете? Мы все тогда рвались на стройку. А он говорит: в проектировании гораздо больше возможностей. Он оказался прав. Когда проектируешь, можно сделать так, можно эдак, можно по-другому. Творчества — море. А на стройке ты берёшь готовый чертёж и воплощаешь его. Творчество там, наверное, тоже есть, но его гораздо меньше. Вот в чём суть. Если хочешь творить — будешь творить. Не хочешь — не будешь.

-Сталкивались ли вы с ситуацией, когда возникало ощущение творческого кризиса, и как выходили из неё?
-Вы знаете, наверное, всё-таки нет. Потому что очень много в жизни интересного, и всё пытаешься успеть, и в том числе в работе. А помимо работы ещё куча всяких занятий. Ощущение творческого кризиса — это временная слабость, которую надо просто отогнать.

-Вы стали автором проекта туристического комплекса «Красная Поляна» в Сочи. Как вы получили этот заказ?
-Моего челябинского товарища Андрея Бодрягина пригласили на семинар в Штаты, где собрались представители из разных уголков России. Там он разговорился с одним человеком, у которого был участок земли как раз на Красной Поляне, и тот поделился идеей построить там объект. Андрей не растерялся и сказал: я знаю проектировщика, который сможет это реализовать. Так мы и познакомились с собственником земли, а вскоре получили задание на проектирование. Вышла занятная схема: заказчик находился в Краснодаре, объект — на Красной Поляне, а мы в Челябинске. Дело было в 2004 году. Была задумка построить многофункциональный комплекс. К тому времени у меня уже была своя компания. Мы подготовили эскизный проект и создали детальный картонный макет. Я приехал с ним в Краснодар, поставил на стол перед заказчиками, и это сработало безотказно. Увидев макет, они сразу сказали: вы нас полностью устраиваете. Если честно, я не горел идеей именно этого проекта, не терял из-за него сон. Мне было просто интересно. Нас там прекрасно приняли: покатали по горам Красной Поляны, показали площадку — в общем, было познавательно. А в итоге получился масштабный многофункциональный комплекс. Проект до сих пор хранится в нашем архиве — всегда можно заглянуть и уточнить детали.

-Во время работы в Сочи были ли какие-то сложности и неожиданности?
-Да, сложности там были серьёзные. Во‑первых, другой регион, своя специфика. В те времена согласовать что-то в Сочи было даже сложнее, чем в Москве. Но главной неожиданностью стала сейсмика. Сначала мы сделали красивый и продуманный эскизный проект — архитекторы поработали отлично, но все требования по сейсмике мы в нём просто не учли. А когда началось уже настоящее проектирование, оказалось, что объект нужно делить на отдельные блоки строго определённого размера, разделять их деформационными швами, в каждом блоке — своя лестничная клетка. В общем, пошло-поехало! Всё потому, что в том регионе возможны землетрясения, и это обязывает соблюдать жёсткие нормы. Вот эти требования нам пришлось «натягивать» на уже готовый и согласованный с заказчиком эскиз. Задача была нетривиальная, скажу я вам.

-За годы своей практики столкнулись ли вы с какими-нибудь серьёзными профессиональными вызовами или проблемами? Если да, расскажите подробнее.
-Любой проект по-своему сложен. С опытом приходит понимание, как подходить к решению: ты уже знаешь, что и в какой последовательности делать. Если оглянуться назад, не могу выделить один вызов или проблему. Или могу. Например, у меня совсем нет опыта в проектировании небоскрёбов, это здания от ста метров и выше. Сейчас в Челябинске всего несколько таких объектов. Высотка на Алом Поле как раз около ста метров. Раньше мне очень хотелось спроектировать небоскрёб, а сейчас почему-то такого желания нет. Видимо, успокоился, архитектурные амбиции поубавились.

Наша компания периодически берёт в работу индивидуальные объекты, примерно раз в пять лет. Один из самых необычных — здание на Чайковского, 5. Заказчиком была компания «Фасад», Марк Болдов и Валерий Кынкурогов. Они занимались производством кронштейнов и нуждались в комплексе, где можно было бы разместить и цех, и офис. В этом объекте есть один интересный момент: фасад, который заметно наклонён наружу. Если знаете это здание, то заметите: он не прямой, а именно «заваленный», и притом стеклянный. Это была моя идея. Я предложил архитектору сделать наклонный стеклянный фасад. Он поддержал меня, и в итоге мы так и реализовали. Это, конечно, не какое-то изобретение, просто техническое и архитектурное решение, которое мне тогда пришло в голову. Мы построили и производственный блок, и офисную часть. Сейчас такое встречается часто, но тогда, в начале 2000‑х, это смотрелось свежо, да и наклон был очень выраженным, не как обычно, слегка, а по-настоящему заметным. Вообще, я никогда не давлю на архитекторов. Просто предлагаю: может, сделаем вот так? Если мне говорят «нет» — значит, нет. Это их зона ответственности.

-Были ли периоды, когда приходилось сидеть без заказов? Что вы делали в это время?
-Это, наверное, странно, но мы никогда не сидели без работы. Самое тяжёлое время — кризис 2008–2010 годов, когда просто всё остановилось. Застройщики решали свои проблемы, им было не до проектирования, потому что надо было выживать, сохранять коллективы, сохранять производство. Так получилось, что мой хороший знакомый оказался в Башкирии, в фонде жилищного строительства. Это был такой полугосударственный фонд, и у них как раз были объёмы, которые нужно было проектировать. Мы открыли филиал в Уфе, и примерно два года нас буквально кормили заказы из Башкортостана. Мы там здорово поработали, в основном над жильём: десятиэтажками, пятиэтажками, таунхаусами. Вот так вот и выкрутились, получилось, что Господь помог.

-У вас так интересно получается: то один знакомый помогает, то другой. Много ли у вас друзей в строительном мире?
-Когда в профессии постоянно взаимодействуешь с разными людьми и выстраиваешь нормальные рабочие отношения, таких людей вряд ли можно назвать друзьями. Это, скорее, надёжные приятели или хорошие знакомые. Мы сотрудничали со многими застройщиками Челябинска, нас знают в этой среде, как и мы знаем многих. Много лет были базовым проектировщиком завода КПДиСК, теперь, на протяжении уже пяти лет, являемся одним из базовых проектировщиков завода КПД Миасс. Генеральный директор завода Дмитрий Борисович Кудрявцев с интересом принимает наши предложения. Мир строительства — это особый мир со своими связями. Со временем узнаёшь множество людей, и у каждого складывается своя судьба. Вряд ли я отнесу этих людей к категории близких друзей, но это ценные профессиональные контакты. С ними приятно поддерживать общение, обмениваться информацией и время от времени вспоминать друг о друге. Например, если ко мне поступает заказ, который не соответствует нашему профилю, я всегда могу порекомендовать другого специалиста. Так у нас принято.

-Использовали ли вы новые технологии или подходы в проектировании в течение последних лет и какие изменения произошли в отрасли с момента начала вашей работы?
-Моя работа начиналась с кульмана. Один я даже сохранил: он до сих пор стоит под лестницей, специально не стал выбрасывать. Это та самая чертёжная доска, память о другом времени. Затем наступила эпоха компьютеров. Это произвело впечатление: ты всегда создавал чертежи на бумаге, а тут вдруг появляется возможность рисовать их на мониторе и сразу отправлять на печать. Была даже некая эйфория, что мы сейчас тут вообще всё автоматизируем. Понятно, что со временем техника совершенствовалась, программы развивались, производительность росла. И это уже не воспринималось как революция. С тех пор в области проектирования не было момента, который можно было бы сравнить по значимости с тем переходом от кульмана к цифре.

-А искусственный интеллект применяете сейчас?
-Тема искусственного интеллекта появилась относительно недавно. Лично я его пока не использую, хотя, возможно, и зря, этому направлению стоит уделять внимание. Как минимум, необходимо понимать потенциальные преимущества и риски этой новой технологии. Наша компания не применяет искусственный интеллект и глубоко не анализирует его возможности. Он может, хотя и частично, заменить архитектора на некоторых задачах. Но заменить целую команду инженеров, обеспечивающую реализацию проекта, — такой возможности у него нет.

-Какой совет вы дали бы начинающим архитекторам, работающим в сфере жилой застройки?
-Архитектор — это не просто создатель красивого изображения на компьютере. Это специалист, который принимает непосредственное участие в воплощении своего замысла. Настоящий архитектор может показать построенный объект и сказать: вот здание, которое функционирует, и я причастен к его созданию. Именно в этом я вижу суть профессии. Существует также понятие «дизайн», но это немного другое направление. Сегодня можно «шпарить» картинки, причём с применением искусственного интеллекта, и зарабатывать хорошие деньги. Настоящий архитектор должен уметь думать про будущее.

-Расскажите о своём самом любимом объекте, который спроектировали лично вы.
-Объекты делает целая команда, и поэтому моя гордость скорее не за бетон и стекло, а за людей, с которыми я работаю. Построенные объекты — это одна история, но есть ещё семья. Если расставлять по местам, то выходит такая цепочка: на первом месте — семья, на втором — коллектив, и только на третьем — сами объекты. Может, это неправильно с точки зрения карьерных амбиций, но у меня никогда не было жгучего желания во что бы то ни стало построить что-то грандиозное, чтобы потом этим хвастаться. У меня всё как-то складывалось само собой.

-Помогают ли личные истории влиять на ваши творческие решения?
-Мы в своё время довольно много поездили по Европе. Самый пик пришёлся где-то на 2006 год и дальше. И конечно, те конструктивные решения, которые мы там видели, постоянно наталкивали на собственные идеи. Мы не боялись перенимать этот опыт и применять его уже здесь. Могу привести пример, он довольно специфичный, не все могут понять суть, но застройщики и коллеги, думаю, оценят. Мы проектировали 14‑этажный каркасный дом на улице Братьев Кашириных. Там были колонны, балки, перекрытия, и вся эта 14‑этажная конструкция должна была надёжно встать на фундамент. И мы тогда применили решение, которое, на мой взгляд, на тот момент было новаторским: поставили одну колонну с нагрузкой около 800 тонн всего на одну буронабивную сваю. Мне кажется, тогда так ещё никто не делал. Возможно, позже подобные решения и появились, но мы были одними из первых, кто это реализовал. Естественно, поначалу была некоторая опаска: как это так — одна колонна, и всего одна свая? Но грунты на участке позволяли это сделать, и все расчёты были тщательно выполнены и подтвердили надёжность решения.

-То есть в Челябинске вы это первые придумали?
-Ну да. Что касается конструктивных решений — это один из самых важных моментов в проектировании. Если решение неидеальное или неоптимальное, это сразу делает процесс нетехнологичным и сильно удорожает проект. Поэтому главная задача проектировщика — постоянно держать в голове три ключевых критерия: надёжность, технологичность и себестоимость. То самое решение с одной сваей как раз отличный пример. Оно было технологичным (не нужно бурить пять свай, только одну), надёжным (всё было тщательно просчитано) и экономичным (дешевле и быстрее). В этом и был основной замысел. Сегодня может казаться, что все конструктивы уже давно придуманы и люди просто строят по шаблону. Но всегда есть своя специфика, над которой можно и нужно думать. Сейчас у нас в компании, например, есть идеи, как можно разрабатывать ещё более технологичные, дешёвые и надёжные решения для высотных зданий. И мы знаем, что можем это предложить застройщику. Понятно, что в первую очередь мы обсудим это с нашим ближним кругом партнёров. А там посмотрим, как пойдёт дело.

-В строительной сфере есть ли место для изобретений или «всё уже придумано до нас»?
-Да, многое уже придумано до нас, но настоящая задача — найти среди всего многообразия существующих решений именно то, что идеально подойдёт для конкретного объекта. Часто это означает творчески комбинировать разные типы конструкций. Можно, конечно, пытаться придумать что-то совершенно новое, но я не сторонник такого подхода. Одно дело — нарисовать идею на бумаге, и совсем другое — воплотить её в жизнь. Для этого часто нужны новые производства, технологии, а вряд ли кто-то будет их создавать с нуля под один проект. Это просто нереалистично. Поэтому мы работаем в рамках известных, проверенных решений. Вся хитрость в том, чтобы смотреть на них под непривычным углом. Мне очень нравится одна фраза, которую я запомнил ещё во время учёбы: «Все знают, что так делать нельзя. Но находится один, кто не знает, и делает открытие». Вот с такой позиции мы и подходим к работе. Мне очень нравится сотрудничать с компанией «Сириус» и её создателем Юрием Леонидовичем Молодцевым. С ним интересно, у него нестандартный взгляд. Недавно он придумал увеличить высоту потолка первого этажа в жилом квартале «Хорошее решение» на Краснопольской площадке. Я пытался с ним спорить, говорить, что это невозможно, но он оказался прав: эта идея придаёт зданию стройности.

-В Челябинске много проектных организаций типа вашей? Насколько сильна среди них конкуренция?
-Да, конкуренция достаточно большая. Если говорить о компаниях, похожих на нашу, то думаю, немногие могут похвастаться такой цифрой — тысяча проектов, и тем, что не один десяток человек работает у нас более двадцати лет.

-Вы стали автором самой первой офисной высотки ВИПР. Как проходила работа над проектом, были какие-то интересные истории?
-Это был 2002 год. На месте этого офиса была обыкновенная парковка, и изначально там хотели построить филиал банка «Резерв». Пришли банкиры и говорят: хотим здание в двенадцать этажей. Мы начали проектировать, построили фундамент. А потом что-то случилось, и банк своё здание строить не стал. Появились новый застройщик, новые требования и даже новый проектировщик. А фундамент-то уже стоял, тот самый, который построили по моему проекту для 12‑этажки. Приходит новый застройщик и говорит: я хочу не двенадцать, а больше этажей. Встал вопрос: что делать с этим фундаментом? Саму 18‑этажную высотку я уже не проектировал, но ко мне обратились проектировщики из другой мастерской «Гражданпроекта», и мы вместе стали думать, как на эти фундаменты поставить восемнадцать этажей. Технически у нас была фундаментная плита, под ней, метрах в семи, — хорошая скала. Я им предложил плиту, которая есть, не использовать как основу. Что в итоге реализовали — не знаю. Но думаю, что-то в этом духе. Потому что на старую плиту от 12‑этажки более высокое здание ставить было нельзя. Пришлось искать другой способ.

-Что вам кажется красивым сейчас?
-Знаете, я вот такой человек — мне нравится всё, что строится. Вот, например, кому-то не нравится высотка на Кировке. А я считаю, что она хорошая. Да, возможно, она не идеально вписалась в исторический облик, всегда найдётся, за что покритиковать. У нас даже есть такая байка про проектировщиков: хороших нет, есть плохие и очень плохие. Ну и мы, по этой шутке, относимся к «плохим». Так что мне по душе почти всё, что появляется. Потому что «нравится — не нравится» — это ведь чисто субъективно. Эта оценка зависит от жизненной позиции и от оптимизма. Может, это и звучит немного наивно, но это правда.

-Я так понимаю, что вы оптимист и ваш стакан всегда наполовину полон.
-Больше, чем наполовину!

-Планируете ли вы передать своё творческое наследие детям или внукам? Будет ли это семейный бизнес?
-У нас в семье четверо детей. Супруга работает в этих же стенах — она главный инженер проектов. Наша компания не семейная в привычном смысле, она была создана в 2001 году. Нам удалось пройти все кризисы, слава Богу, не пришлось ни банкротиться, ни сокращать коллектив.

И повторюсь, моя главная гордость сегодня — это семья, коллектив и реализованные объекты. Конечно, может показаться, что я как проектировщик должен гордиться в первую очередь проектами. Но вот я такой. Вы же прошли по коридору: у нас много кабинетов, людей немало, но ни одного объекта на стенах не висит. Это, конечно, моё упущение, надо бы повесить, есть что показать.

Теперь про семью. Супруга активно участвует в работе и является совладельцем компании. Мы с ней познакомились на работе, начинали с одной мастерской, сидели за соседними кульманами. Дети — два мальчика и две девочки. Младшей уже 25 лет, старшей в этом году исполнилось 43. Все они получили образование, связанное со строительством: кто-то в области архитектуры, кто-то конструкции. И что важно, трое из них сейчас работают прямо по своей специальности.

-А вы их мягко направили в эту область или они сами?
-Я никого не заставлял. Скорее рекомендовал и объяснял, почему это важно. Если человек уходит в другую сферу, например, в кофейни, я вряд ли смогу ему помочь, потому что в этом ничего не понимаю. А вот в стройке что-то смыслю, есть связи, могу поддержать. Поэтому я говорю детям: если будет трудно, мы с мамой поможем.

-Что есть в вашей жизни помимо стройки? Какие-то увлечения, хобби, может быть что-то необычное?
-В современном мире, наверное, нет ничего совсем уж необычного. Мы с женой занимаемся танцами — линди-хопом. Это такой свинговый танец, из той же серии, что джаз, блюз, рок-н-ролл. У нас замечательный преподаватель Владимир Швец. Иногда мы участвуем в соревнованиях и даже получаем награды. Мы танцуем именно как любители. На таких конкурсах большинство пар — это «про-ам», где один партнёр — профессионал, а другой —любитель. А мы — «ам-ам», оба любители. Участников соревнований, где оба любители, очень мало по всей стране, поэтому конкуренция у нас небольшая. Участвуя раз в год, мы обычно занимаем призовые места.

Танцы для нас — это хобби, мы не зарабатываем этим, а занимаемся для души. Вот, например, вчера мы были на мастер-классе у танцора из Петербурга Фёдора Недотко. Люди даже из Екатеринбурга специально приезжали, а мы просто сходили и два часа с удовольствием танцевали. Ещё был недавно выпускной у внучки, у нас, кстати, пятеро внуков. Супруга предложила: давай станцуем! Нас объявили во время торжественной части, мы вышли и оттанцевали. Когда хочешь сделать по-настоящему душевный подарок, что может быть лучше?

-Ну и раскройте, наконец, тайну музыкальной комнаты в вашем офисе.
-У нас есть музыкальная группа. Играем в основном каверы: блюз, рок-н-ролл, рок. Называемся Ground Beat — это понятие из джазовой терминологии. Лично я играю на ритм-гитаре. Ещё у нас есть бас-гитара, ударные, руководитель и гитарист. Кстати, сегодня как раз репетиция — с 19 до 22, три часа. Не знаю, как соседи терпят, но мы стараемся вести себя потише, всё-таки находимся в жилом доме.

Мы можем, например, приехать в деревню на дачу и сыграть для родственников. А ещё наш руководитель прошлым летом устраивал отчётный концерт: собрал всех, кого учит играть, и мы там выступали. Был ещё забавный случай: один раз мы играли в детском саду на каком-то конкурсе. У них был номер, где мальчишки лет шести стучали на маленьких барабанах, а мы как группа их поддерживали музыкой. Это было очень мило.

Коммерческой составляющей у нас сегодня ноль, но кто знает, может, когда-нибудь сыграем на корпоративе. Только это пока секрет от супруги. Но если что, пусть хоть пацаны немного заработают. А руководитель у нас — парень по имени Данила Крутяков, он нас и ведёт, и занимается с нами.

-Как у вас получается быть таким активным? Некоторые с работы приходят и падают без сил, а вы ещё концерты даёте.
-Это потому, что я ещё занимаюсь воркаутом и бегаю. Даже марафон пробежал — медаль есть! Пару раз в год я участвую в забегах, в основном езжу в Питер. Там сейчас младшая дочка живёт, работает и учится, вот и повод. Есть, например, марафон «Белые ночи», в этом году он собрал что-то около 25 тысяч участников. Представляете? 25 тысяч! Это целая движуха! Трасса там проходит в том числе и по Невскому проспекту. Сам классический марафон я пробежал один раз — в Таллине. Да, те самые 42 километра! Чувствовал себя нормально, потому что целенаправленно к этому готовился.

А началось всё с того, что мне захотелось получить золотой значок ГТО — это, можно сказать, был секретный мотив. Нужно было сдать несколько нормативов, в том числе пробежать два километра. Я побежал, и у меня тут заболело, там заныло. Начал заниматься с тренером. Он сразу сказал, что у меня всё неправильно: и техника, и обувь, и бегаю я на расстояние, а не на результат. Короче, всё не так. Я походил в группу, позанимался с тренером индивидуально, и он как-то заронил мысль: «У нас в Челябинске одна бегунья в 50 лет марафон пробежала и даже книжку написала, почитай». Я прочитал и думаю: неужели и правда можно марафон пробежать? Мысль эта запала, очень захотелось попробовать. Через полгода тренировок уже пробежал полумарафон — 21 километр. А на следующий год и полный марафон. Это было в 2019‑м, мне тогда было 54 года. Добежал до конца, не упал, всё прошло нормально.

-А сколько часов вы бежали? И зачем вам это?
-Я бежал шесть часов — почти полный рабочий день. На марафоне лимит — семь часов, и я заранее рассчитал, что уложусь где-то в 5.50, потому что тренировался и понимал свои силы. В итоге пробежал за 6.02. То есть до закрытия трассы оставался ещё почти час, и я был далеко не последним. Вот такая история. Сейчас у меня примерно такой ритм: два раза в год участвую в забегах, один раз — в танцевальных соревнованиях.

-Есть ли у вас какой-то жизненный девиз, которому стараетесь следовать?
-Скажу банальную вещь: делай, что должно, и будь, что будет. Должно быть так, чтобы потом не было стыдно перед людьми. У каждого, наверное, в жизни найдётся что-то, за что может стать неловко, если покопаться. И я просто стараюсь жить так, чтобы меня уважали и относились с теплотой.