Мелодии и ритмы ресторанной эстрады

Жми, пианист, пой, пианист, плачь, пианист, ты взял приз

Несведущему человеку покажется, что ресторанная музыка — это несерьёзно. Но это не так! Случайные люди сюда не попадали. Соискатель проходил строгое прослушивание у руководителя коллектива. Нужны были специалисты широкого профиля, которые могли бы исполнить и буржуазный джаз, и советские военные песни. Ресторанные музыканты были великими импровизаторами. Итак, если человек подходил, его принимали в коллектив. Он отправлялся писать заявление в трест ресторанов и кафе города Челябинска. В эту мощную организацию были трудоустроены все музыканты, официанты, директора, повара, посудомойки и кладовщики. Находился трест на улице Каслинской. Дисциплина была железная: все музыканты были строго закреплены за своим заведением. Пять человек работали в «Арктике», пять — в «Южном Урале», и так далее. Как в любой советской организации, работники были поделены на категории  — первая и вторая.

Зарплата соответствовала категории — от 110 до 130 рублей. В трудовую книжку записывались все рабочие успехи советского музыканта: переход из одной категории в другую, благодарности к праздникам, победы в смотрах профессионального мастерства. В ресторанах работало много самоучек, как правило, они стремились поступить в культпросвет­училище и получить диплом. Это давало старт в жизни. С профессиональным дипломом и бесценным опытом живых выступлений музыканты уходили в филармонию и серьёзные ансамбли. Но некоторые навсегда оставались лабухами.

— Для посторонних ушей слово звучит грубо, но это производное от «лабать, играть», — отмечает Александр. — Мы на него не обижались. Вообще, в те времена ресторанные музыканты считались «белой костью».

Играй, музыкант, настежь двери

По советским меркам музыканты из общепита зарабатывали неплохо — на уровне инженера. Но это мало кого волновало, потому у них был «парнес».

— Что это за слово, откуда пошло, понятия не имею, — говорит Александр Егоров. — Среди музыкантов оно передавалось из поколения в поколение. У официантов были чаевые, у нас — парнес. У нас в то время существовала традиция собираться возле магазина «Ритм», мы называли это «биржа». Встречались все музыканты из основных ресторанов Челябинска: из «Пельменей», «Малахита», «Южного Урала», «Арктики». Встречались после работы, часов в 11 вечера, болтали, обменивались информацией, новыми песнями — что заказывают, какие лучше идут. И вот спрашивали: «Что у вас сегодня с парнесом?» — «Ну, по троячку заработали».

Размеры парнеса были непредсказуемы. Самые «жирные» дни, конечно, пятница-суббота, но иногда и в среду можно было получить 100 рублей. Например, за песню «Ярмарки краски» 3 рубля давали, а за блатную «Корешок мой Сенечка» — 10.

Кроме блатных, очень популярная была еврейская песня «Семь сорок». Но это был рискованный репертуар: официально его запрещали. В обязанности руководителя музыкального коллектива входило каждый месяц подавать рапортичку — какие именно песни исполняются. Туда вносился «благонадёжный» список произведений советских композиторов.

А для души и заработка гоняли заморский джаз, Высоцкого, шансон и молодых полуподпольных рокеров: «Кино», «Аквариум», «ДДТ», «Алису», «Машину времени» и «Наутилус». Один заказ так запал нашему эксперту в душу, что он помнит его 40 лет спустя:

— Однажды наш коллектив отправили играть в «Зарю». Это была гостиница на площади Революции, в круглом здании (позже там расположился арбитражный суд). При гостинице был ресторан. Почему-то именно там любили собираться блатные, те, кто недавно вышел из тюрьмы. Был четверг. Мы пришли, работаем, и вот сверху из номеров спускаются двое. При деньгах. И вот один решил рисануться, подошёл к нам, протянул 100‑рублёвую банкноту и заказал: «Боже, царя храни». У нас был хороший пианист Лёва Ратнер, он начал эту мелодию играть, мы подхватили и ушли в джазовую импровизацию. В тот вечер мы на пятерых заработали 400 рублей. Играли молча, рот не открывали: если бы запели — это уже точно было бы уголовное дело.

Иногда ресторанным музыкантам устраивали проверку: тайная комиссия ходила под видом посетителей и прослушивала репертуар. В такие дни официанты подходили и говорили: «Ребята, похоже, по вашу душу сегодня пришли». И весь коллектив с душой исполнял только те песни и мелодии, которые руководитель подавал в ежемесячной рапортичке.

В жизни, как обычно, нет гармонии

И всё-таки, несмотря на отдельные перегибы, рестораны в 70–80‑х годах несли в массы культуру. Как бы странно это ни звучало. В миллионном городе было не так много мест, где можно было бы отдохнуть и послушать музыку. По театрам каждую неделю не находишься. А в ресторанах исполнялись самые свежие хиты. По телевизору вечером покажут «Песню года» или «Огонёк», а на следующий день её уже распевают в каком-нибудь заведении Челябинска. В игру вступал руководитель музыкальной группы ресторана: записывал концерт на магнитофон, «снимал гармонию» — делал аранжировку песен и утром собирал вверенный ему коллектив. Коллегиально решали, какие композиции понравились больше всего, и разучивали на слух, без нот. Иногда ребята из других ресторанов корректировали репертуар: говорили, что у них больше заказывают. Но какой-то единой для Челябинска всенародно любимой песни не было.

— Была такая «специализация» кабаков, — поясняет Александр Егоров. — У нас в «Арктике» столовались офицеры: танкисты, лётчики. Приходили девчонки железнодорожницы, они там встречались, женились. В «Южном Урале» царила элитная атмосфера: очень много гостиничных и гастролёров. В «Уральских пельменях» также собиралось высшее общество. Это вообще был самый популярный ресторан: кухня хорошая и пельмени шикарные. Если у тебя есть три рубля, можно спокойно пойти с девушкой, посидеть вечер, потанцевать.

В большинстве заведений уже в восемь вечера швейцар вешал на дверь табличку «Мест нет». У музыкантов были полные карманы денег, но потратить их было некуда: ни машину купить, ни холодильник — всё было в дефиците. За границу в те времена тоже не ездили. Даже в санаториях и на югах невозможно было потратить свои денежки: музыкантов селили, кормили и лечили бесплатно, в обмен на выступления. Доходило до того, что некоторые брали за 14 рублей билет в Москву, улетали, обедали в ресторане и возвращались обратно. Не все, конечно. Многие покупали из-под полы музыкальные инструменты.

И рождение справляли, и навеки провожали

И всё равно, хоть и не шикарно, но весело жили. Трест ресторанов и кафе был советской организацией и старался выполнять и социальную функцию: музыкантов часто отправляли «в люди». Например, играть на бесплатных концертах в парке Гагарина.

Отдельным искусством были демонстрации на 1 мая и 7 ноября. Все шагали, а духовики играли на ходу. Эти товарищи умудрялись в перерывах между репетициями и концертами сбегать «на жмура» — сопроводить похоронные процессии. Со временем мода хоронить под марш прошла, зато появилась другая, более душевная: играть живьём в ЗАГСе для молодожёнов. Конечно же, «Обручальное кольцо — непростое украшенье».

— Время было очень интересное. Хорошее время было, незлое. И народ был незлой, — вспоминает Александр. — Музыка была гораздо мелодичней, можно было её послушать и сразу же запомнить, припев сразу на душу ложился. И в то время ещё и воспитание советское, моральные нормы были и у музыкантов, и у публики. Матерщину категорически не приветствовали, даже среди блатных песен матершинных слов не было. А потом пришли 90‑е. И всё поменялось. Но это уже совсем другая песня…