Мария Крутасова долго не решалась на этот разговор. сказать Вслух, что Папы больше нет, ещё раз пережить его потерю было невыносимо трудно. Но этот материал про жизнь. Про то, как выглядит любовь, когда её не играют. И про то, что главные слова всё-таки нужно говорить вовремя. Просто и очень по-настоящему.
Глава пятая
Это всегда происходит неожиданно… Вот папа внезапно заболел гриппом, за два дня до 8 марта. Мама приехала нас поздравить, а он остался дома. И я помню звонок, я беру трубку, а он говорит: «Мама у тебя?» Я спрашиваю: «Пап, как у тебя дела?» И он отвечает: «Ой, Маш, так хреново». Ему было 74 года, и он никогда, никогда не жаловался, никогда ничего не просил, не требовал. Не создавал вообще проблем, в больнице лежал только с травмой спины, и всё. Мама срочно уехала домой, а в два часа ночи звонок: папа умирает. Его увезли на скорой с инфарктом, неделю пытались спасти, но он ушёл.
Глава четвёртая
Всё нужно делать при жизни. Любить, дарить. Говорить хорошие слова. Последняя яркая история с моим папой произошла примерно за месяц до его смерти. У него в последние годы была мечта: чтобы внук, Ярик, сыграл в хоккей на уровне КХЛ. И вот в середине февраля я выиграла сертификат на матч «Трактора». Сертификат состоял в том, что, оказав благотворительную помощь фонду «Родная», получаешь билет на матч Континентальной хоккейной лиги и право сделать символическое вбрасывание. Как раз начинался плей-офф, а это настоящий праздник для болельщиков. Нас познакомили с администрацией клуба «Трактор», выделили места прямо за скамейкой запасных. Ярик надел своё джерси под номером 17 с надписью «Ярослав Алифанов» и вышел на лёд. И вот играет гимн России, а мы с дедом на трибуне, вместе с болельщиками. Потом ведущий объявляет, что вбрасывание проводит воспитанник челябинской школы «Трактор» Ярослав Алифанов, тоже будущий хоккеист. И у папы было такое лицо! Он так этого хотел! Мне кажется, я просто подарила папе фильм, который он крутил у себя в голове. Где Ярослав уже большой, сильный, и дед с него глаз не сводит — потому что это его парень, его победа.
Глава третья
В 2003 году я выхожу замуж, а в 2004 у папы появляется первый внук — Ярослав. И вот тут он раскрылся. Просто невероятно. Он полюбил его так, будто это его последний, первый, единственный ребёнок. Он погрузился в него с головой — день и ночь. Приходил, нянчил, носил на руках. И не просто сидел, а повёл по жизни. Ярик не ходил в садик. Папа к тому времени уже не работал, у него был свой бизнес. Мама уволилась с кафедры иностранных языков, ей уже под шестьдесят. И они вдвоём посвятили себя внуку: возили на тренировки, ждали, переживали.
Начали с хоккея. Это папа настоял, потому что сам в прошлом фигурист. Мне он когда-то фигурное катание запретил. У него была тяжёлая травма, серьёзная. Потом всю жизнь проблемы с позвоночником, месяц вообще не ходил. Негатив, боль. А внука — повёл.
И тут он включился не как дед, а как тренер. Как спортсмен. Как человек, который знает цену каждому движению на льду. Ярослав занимался — я сейчас вспоминаю — как они жили этим, как дрались на тренировках, как он однажды получил сотрясение. И папа ему говорил: «Даже если ты из интеллигентной семьи, в жизни надо стоять до конца. Даже если слабее. Даже если не можешь. Меня вот пятеро били — я один стоял. В жизни так: или ты мужик, или ты никто. Или есть воля, или нет спорта». Папа реально знал всех тренеров, со всеми разговаривал, оставался после тренировок, возил на дополнительные занятия, в курсе всего был.
Потом привезли Ярика в «Курганово» — это под Екатеринбургом, хоккейный кэмп. Туда приезжал из Америки Беса Цинцадзе — легендарный тренер по силовому катанию. И вот этот Беса смотрит на папу и говорит мне: «Вы берегите своего отца. Это гениальный человек. Не просто мужчина, не просто дед. Он разбирается. Он крутой в спорте». А папа в своё время был судьёй всесоюзного значения, с Татьяной Анатольевной Тарасовой вместе работал. И потом этот американский тренер добавил: «Такого деда днём с огнём».
Был такой период, что мы думали: может, хватит? Хоккей — это не просто спорт. Это даже не про данные, антропометрию или талант. У нас это ещё и суровая школа жизни. И ребёнку тяжело, а родителям иногда ещё тяжелее. Возить, ждать, разбираться, смотреть, как он мучается, и делать вид, что так надо. И в какой-то момент стало казаться, что это уже не спорт, а чистое самопожертвование. Хотя спорт — он всегда про это. Но тут был перебор.
И тут папа умер. На третий день он пришёл ко мне во сне. И к Ярику. Не к жене, не к маме. До сорока дней, когда говорят, душа ещё здесь — он приходил только к нам двоим. Не прощаться. Он подошёл и сказал: «Маша, всё будет хорошо. Но я тебя прошу: пусть Ярик занимается хоккеем. Обе-щай мне, что он не закончит. Ни в коем случае не бросайте!»
Мы приняли решение, и после десятого класса Ярослав уехал в Канаду, дистанционно обучаясь в одиннадцатом классе первой гимназии и паралленьно в канадской школе. Потом поступил в Онтарийскую Хоккейную Академию. Сейчас учится в университете в Америке, параллельно играет в университетской хоккейной лиге NCAA III. А катание у него до сих пор отличное. Это дед поставил. Потому что он был профессионал.
Глава вторая
Папа сказал: «На образование и путешествия детей денег жалеть не буду». Наша семья — это семья преподавателей. Потом, конечно, отец ушёл в бизнес, но корни оттуда. У него самого мама, моя бабушка, — кандидат технических наук, доцент. Дед тоже человек непростой. Папа с детства занимался фигурным катанием. И при этом с восьмого класса его отправили в вечернюю школу — чтобы сам зарабатывал и знал жизнь. То есть при всей обеспеченности семьи он с восьмого класса работал. И учился: серебряная медаль. И всегда, всегда трудился. Это он, наверное, и передал нам.
Мне он хотел объяснить: быть богатым — это прежде всего внутренне. Знаниями. Впечатлениями. Поездками. Открытиями. Когда они с мамой стали выезжать за границу, то всегда брали меня. Не ради туризма — ради того, чтобы я себя сопоставляла. Чтобы узнавала культуру, традиции, видела свой уровень и стремилась выше.
После первого курса я три месяца прожила в Америке. В пятнадцать лет — в Лондоне. Надо помнить: тогда это были другие времена, другие возможности. Но дело не в деньгах. Дело в том, что родители были рядом. Не было нянь, гувернанток. Я всегда была с родителями. Не у бабушек, не в садике. Мама преподавала иностранные языки, у неё была возможность работать и одновременно быть со мной. Папа — тоже всегда рядом. Преподаватель, спортсмен, судья. И при этом он зарабатывал. Не просто для благ, а чтобы я выросла развитой, начитанной, культурной. Не из книжек только, а из живого опыта. Из встреч, из поездок, из насмотренности, как сейчас говорят. Это же стоило денег. А он не жалел. Ни денег, ни себя.
Примерно с пятнадцати лет за мной стали серьёзно ухаживать мальчики. И папе никто не нравился. Совсем никто. Мой будущий муж ухаживал за мной пять лет. Потому что всё время были сомнения — и у меня, молодой ещё, и у родителей. Я же вторая, девочка, папа во мне души не чаял. И ему никто не был хорош. Он мог спокойно не поздороваться. Отвернуться. Или, будучи совершенно культурным человеком, высказать в лицо всё, что думает.
Не скажу, что мой выбор был отвергнут. Или одобрен. Скорее встречен молчанием. Холодно. Без упрёков, без запретов, но и без радости в глазах. Раз надо — значит надо. Свадьба — ну что ж, будем участвовать, поможем, сделаем. Как мама скажет, так и будет. Я типа не против.
Папа оттаял только тогда, когда родился Ярик…
Глава первая
Почему-то в мою память намертво врезался такой момент. Мы отдыхали в Грузии, мне было года четыре, может, пять. Папа у меня преподаватель, доцент, кандидат технических наук. А в те годы у него было много дипломников — почти все грузины. И как-то так вышло, что мы поехали всей семьёй: Тбилиси, Сухуми…
И вот мы оказались в гостях: в большой, шумной, хлебосольной грузинской семье. Кажется, это был Сухуми. Все свои, всё по-домашнему, тёплый вечер, говор, смех. И я — маленькая, вертлявая — пошла гулять, и вдруг мне взбрело в голову спрятаться. Сама не знаю зачем. Просто игра. Просто посмотреть: а что будет?
А рядом горная река шумела, быстрая, холодная, с камнями.
И тут я слышу: меня зовут. Сначала спокойно, потом громче, потом в голосе проскальзывает что-то такое, чего я раньше не слышала. Я замерла в своём укрытии. Мне стало страшно, но одновременно жутко любопытно. Я выглянула и увидела их. Родителей.
Это было как вспышка. Я смотрела на них и вдруг поняла: они же любят меня. Не так, как говорят на ночь «спокойной ночи», а по-настоящему. Дико. Животно. Без берегов.
Потом меня нашли. Конечно, нашли. Схватили, прижали, отругали — и это наказание я запомнила не как обиду, а как продолжение той самой любви.
Я тогда впервые, наверное, увидела любовь не изнутри, а снаружи. Увидела, что это такое, когда ты важен кому-то настолько, что у них земля уходит из-под ног. И этот испуг, смешанный с любопытством, с детским «ого, вот это да!», — он остался во мне навсегда.
